Последняя ёлка, или Пять отражений в зеркальных шарах

Накануне Рождества, когда город засыпан под тяжёлым, ватным снегом, пятеро друзей встретились у старой школы в последний раз как ученики. Завтра — последняя четверть, после выпускние экзамены  — затем взрослая жизнь, разъезды, университеты в разных городах. Всё это висело в морозном воздухе невысказанной тяжестью.

— Давайте просто погуляем, — предложила Алиса, самая маленькая и шустрая из компании. — Как в детстве. В рощу.

Роща начиналась за школой — место их детских игр, первых сигарет, тайных свиданий. Но в этот вечер что-то изменилось. Снег падал гуще, знакомые тропинки терялись, а берёзы будто раздвинулись, уступив место могучим, незнакомым соснам и елям.

— Мы же тут тысячу раз ходили, — буркнул Артём, высокий парень с вечной тенью недоверия в глазах. — Это вон за тем дубом должна быть поляна.

Но дуба не было. Была только метель, которая усиливалась с каждой минутой.

— Ребята, я что-то не припоминаю этот валун, — тихо сказала Вера, всегда говорившая тихо, но так, что её слушали все.

Ветер завыл, снег кружился уже не хлопьями, а плотной, слепящей пеленой. И вдруг из белого марева родились смерчи — не природные, а странные, будто танцующие. Они кружились вокруг них, отрезая путь назад, стирая следы.

— Цепляемся! — крикнул Матвей, их неформальный лидер, сын военного, с голосом, не терпящим возражений. — Взялись за руки! Идём вперёд, стоять — замерзнем!

Они шли, спотыкаясь, ослеплённые снегом. И вдруг первый в цепочке, тихий и мечтательный Лёва, вскрикнул: «Ай!» — и отшатнулся, потянув за собой всех.

— Что там?
— Стенка. Каменная, что ли.

Они ощупывали невидимый в метели барьер. Это была стена, грубо сложенная из валунов и брёвен. Обойдя её, наткнулись на низкую, покосившуюся дверь. Скрипящую, с железной скобой вместо ручки.

— Идём? — спросила Алиса, и в её голосе впервые прозвучал страх.
— А куда деваться? — ответил Артём и толкнул дверь.

Тёплый, сухой воздух, пахнущий хвоей, яблоками и старыми книгами, ударил им в лицо. Они ввалились внутрь, захлопнув дверь за спиной. Метель стихла за толстыми стенами мгновенно, будто её и не было.

Избушка снаружи казалась крошечной, но внутри это была одна просторная комната с высоким потолком, уходящим в тёмную высь. Стены были сложены из тёмных брёвен, в углу тлел в камине огонь, бросая прыгающие тени. И посреди комнаты, ровно под самой макушкой потолка, стояла Ёлка.

Но какая!

Это была не пушистая красавица из супермаркета. Это была древняя, величественная ель, будто выросшая тут же из-под пола. Её ветви, упругие и живые, были украшены не мишурой и дождём, а… большими, с человеческую голову, шарами. Они висели неподвижно, не раскачиваясь от сквозняка. Их поверхность была не просто зеркальной — она была глубокой, как поверхность спокойного озера в лунную ночь.

— Что за… — начала Алиса.
— Чаёк бы, — перебил её Артём, потирая ушибленный лоб. — Или что покрепче. Место, конечно, сказочное, но я не в настроении.

Матвей, игнорируя его, подошёл к Ёлке. Он посмотрел на ближайший шар и отшатнулся.
— Ого.

В шаре, чётко и ясно, отражался не его сегодняшний облик — в мокрой от снега куртке, с красным от холода лицом. Нет. Там был он, но лет десяти. В пионерском галстуке (хотя пионерии уже не было), с разбитой коленкой и оравший что-то, полное мальчишеской ярости, в сторону кого-то за границами отражения.

— Что ты там видишь? — подошла Вера.
— Себя. Детсадовского, — солгал Максим, отворачиваясь. Ему не хотелось делиться этим сценой старого унижения.

Но все уже подтянулись. Каждый, заглянув в случайный шар, видел не себя в зеркале, а себя из другого времени.

Алиса увидела себя в двенадцать лет. Она стояла перед классом на школьном конкурсе чтецов, красная как рак, и забыла слова. Не просто забыла — у неё от волнения случился приступ икоты. Каждый её всхлип разносился по тихому залу, а потом кто-то в первом ряду звонко захихикал. Она смотрела на то отражение и чувствовала, как жар позора наполняет её снова. «Я с тех пор ни разу не вышла на сцену», — прошептала она.

Вера в другом шаре увидела день, когда родители сообщили ей о разводе. Ей было четырнадцать. Она сидела на подоконнике своей комнаты, обняв колени, и смотрела в окно, за которым шёл дождь. Лицо у того отражения было странно спокойным, пустым. Но Вера-нынешняя помнила ту внутреннюю бурю, ощущение, что мир раскалывается пополам, а она должна выбрать, на чьей половине остаться. Она отвернулась от шара.

Лёва, всегда погружённый в свои мысли, нашёл шар, где ему было лет шесть. Он сидел за кухонным столом и с упоением рисовал фломастерами невероятный город будущего на обратной стороне старых обоев. Мать, уставшая после смены, вошла на кухню, вздохнула: «Опять мусоришь», — и, не глядя, свернула его «полотно» в комок. Маленький Лёва не заплакал. Он просто замер, глядя на мусорное ведро. С тех пор он больше никогда и ничего не рисовал для других.

Артём же увидел совсем недавнее. Всего год назад. Он стоял на пустынном школьном стадионе и сжимал в руке смятое письмо — отказ от спортивной академии. Рядом с ним в отражении стоял отец, положивший тяжёлую руку ему на плечо: «Не расстраивайся. Спорт — это несерьёзно. Будешь инженером, как я». Артём в шаре молча кивнул. А Артём у Ёлки сжал кулаки. Он так и не сказал отцу, что эта академия была его единственной мечтой.

Они молча отходили от шаров, потрясённые. Эти отражения были слишком реальны, слишком болезненны. Это была не ностальгия, а вскрытие старых, плохо заживших шрамов.

— Весёленькое Рождество, — хмыкнул Артём, но в его голосе не было насмешки, только горечь.
— Зачем нам это показывают? — спросила Алиса.
— Может, это мы сошли с ума от холода? — предположил Лёва.
— Нет, — твёрдо сказал Матвей. — Это… настоящее. Какое-то. Идём дальше.

Они обошли Ёлку и увидели под ней подарки. Не яркие коробки с бантами, а пять скромных, даже невзрачных свёртков в коричневой бумаге, перевязанных бечёвкой. На каждом было грубо выведено пером имя.

«Для Веры», «Для Лёвы», «Для Алисы», «Для Артёма», «Для Марка».

— Не трогай! — инстинктивно крикнул Матвей, когда Алиса потянулась к свёртку с своим именем.
— Почему? Написано же — «для».
— А вдруг это ловушка? Мы в какой-то странной избушке, в лесу, которого не существует, смотрим в шары-призраки! Может, хватит играть в сказку?

Между ними пробежала искра старого конфликта: импульсивность Алисы против гиперконтроля Матвея.
— Ты всегда всё усложняешь! — вспылила Алиса. — Может, просто нужно принять то, что происходит?
— Принять? Мы заблудились, мы могли замёрзнуть!
— А сейчас мы в тепле! И тут… красиво.

Пока они спорили, Вера тихо подошла и взяла свой свёрток. Он был лёгким, почти невесомым.
— Что ты делаешь?! — обернулся Марк.
— Я устала бояться, — просто сказала Вера. Она развязала бечёвку.

Внутри лежал не предмет. Лежала… улыбка. Нет, не в метафорическом смысле. Это был маленький, тёплый, светящийся комочек, похожий на захваченный солнечный свет . Он излучал такое спокойное, глубокое тепло, что Вера, глядя на него, невольно улыбнулась в ответ. И в этот миг она *вспомнила*. Не памятью ума, а памятью сердца. Она вспомнила, как смеялась в шесть лет, катаясь с горки с отцом. Как они вместе пели дурацкие песни в машине. Как мама читала ей на ночь, обнимая. Она вспомнила не «развод», а «любовь», которая была *до*. И которая никуда не делась. Она осталась внутри, просто была похоронена под обломками обиды и страха. Светящийся комочек растворился у неё в ладонях, наполнив её ощущением невероятной, тихой радости. Слёзы текли по её щекам, но это были слёзы облегчения.

Все смотрели на неё, заворожённые.
— Вера? Ты в порядке?
— Лучше не бывает, — выдохнула она, и её улыбка была самой искренней, какую они видели за многие годы.

Это сломало лёд. Лёва взял свой свёрток. В нём оказалась… пустота. Нет, не пустота. Исчезнувшая тяжесть. Тот самый ком в горле, который стоял с тех самых пор, как его рисунок оказался в мусорном ведре. Ощущение, что твоё самое сокровенное — никому не нужно, ничтожно. Оно просто испарилось. И на его месте возникло лёгкое, настойчивое щекотание — *желание*. Желание взять карандаш. Прямо сейчас. Он огляделся, нашёл в пыльном углу кусок угля от камина и, не раздумывая, провёл им по светлой стене избушки. Линия была уверенной, смелой. Он замер, глядя на неё. Потом провёл ещё одну.

Артём, всё ещё сомневающийся, грубо схватил свой свёрток. Внутри лежал старый, потрёпанный билет. На детский матч. Тот самый, после которого он, семилетний, заявил отцу, что будет великим футболистом. Отец тогда рассмеялся и потрепал его по волосам: «Вырастешь — поймёшь, что это детские грёзы». Билет был материален, его можно было потрогать. Артём сжал его в кулаке. И вдруг понял. Подарок был не в том, чтобы вернуть ему карьеру спортсмена. Подарок был в том, чтобы вернуть ему право на свою мечту. Даже если она не сбылась. Она была *его*. Честной. Настоящей. И в этом не было стыда. Он выпрямился, и плечи его, всегда слегка ссутуленные, будто под невидимым грузом, расправились.

Алиса развернула свой свёрток. Оттуда вырвался звук. Негромкий, чистый, красивый звук — её собственный смех. Тот, каким он был до того конкурса. Беззаботный, заразительный. Звук обнял её, проник внутрь. И ей захотелось… запеть. Не для конкурса, не на оценку. Просто потому что. Она сделала тихий, неуверенный вдох и пропела первую строчку из той самой, давно забытой детской песенки. Голос дрожал, сбивался. Но он *звучал*. И в её горле не возникло ни единой икотки.

Все смотрели теперь на Матвея. Он оставался последним. Его свёрток лежал под ёлкой нетронутым.
—Матвей, — тихо позвала Вера.
— Я не нуждаюсь в этих… фокусах, — пробормотал он. Но его рука дрогнула.
— Боишься? — спросил Артём, и в его тоне не было вызова, только понимание.
— Да. Боюсь, — неожиданно честно признался Марк. Он боялся увидеть что-то, что разоблачит его, покажет слабым. Он, который всегда должен был быть сильным, решать, вести за собой.

Он всё же наклонился и взял свёрток. Он был тяжёлым. Внутри лежал… камень. Обычный, серый, шершавый булыжник. Марк с недоумением перевернул его в руках. И тут он *понял*. Это был не символ. Это была та самая ноша, которую он добровольно взвалил на себя в десять лет, когда решил, что должен быть «настоящим мужчиной» после того, как отец ушёл в очередную командировку. Камень ответственности за всех, контроля, невозможности показать слабость. Он нёс его все эти годы. И теперь он держал его в руках. В прямом, физическом смысле. Он мог его *отпустить*.

Матвей занес руку, чтобы швырнуть камень в угол, но остановился. Вместо этого он просто медленно, очень медленно разжал пальцы. Камень с глухим стуком упал на пол. И Марк впервые за много лет вздохнул полной грудью. Ему не стало легче в смысле отсутствия обязанностей. Ему стало легче *дышать*.

Они стояли вокруг Ёлки, изменившиеся, но ещё не до конца понимающие, что произошло. И тут заговорила Алиса, глядя на шары:
— А что, если посмотреть… не в прошлое?

Она подошла к другому шару, висевшему чуть выше. И замерла. В нём отражалась она, но лет на десять старше. Она стояла на маленькой, уютной сцене, не в блестящем платье, а в простой одежде, и вела мастер-класс для таких же, как она, робких девушек. Она что-то объясняла, и лицо её светилось уверенностью и добротой. Не победой, а *удовольствием* от процесса.

Один за другим они находили шары, показывающие не будущее как предопределённость, а будущее как *возможность*. Как отголосок того семечка, которое только что было посажено в них подарком.

Лёва видел себя за кульманом (он всё-таки стал инженером, как хотел отец), но по вечерам в его квартире-студии на стенах висели не чертежи, а невероятные, сложные картины — те самые города будущего, нарисованные уже маслом.

Артём видел себя тренером в детской спортивной секции. Он не выигрывал чемпионатов, но стоял на краю поля, и мальчишка лет десяти забивал гол. И лицо Артёма в отражении выражало такую гордость и счастье, которых не было бы ни на одном пьедестале.

Вера видела себя в саду. Она сажала цветы, а рядом с ней возился маленький ребёнок. И над ними светило то самое, тёплое, мирное солнце, которое она только что держала в руках.

Матвей видел себя… позволяющим себе ошибаться. Он сидел с друзьями (незнакомыми лицами, но ощущение было тёплым) и просто смеялся, не думая о том, как это выглядит, не неся ответственности за настроение каждого.

Это были не гарантии. Это были намёки. Подмигивания вселенной: «Смотри, какой путь может быть, если ты посмеешь быть собой».

Они просидели у камина до рассвета, разговаривая. Говорили не о поступлении и экзаменах, а о страхах, обидах, о тех самых моментах из шаров. Смеялись над прошлыми нелепостями, уже без боли. Просили прощения за старые, забытые всеми, кроме обиженного, колкости. Артём извинился перед Алисой за то, что когда-то назвал её истеричкой. Матвей признался, что завидовал Лёвиной способности просто мечтать, не думая о практичности.

Когда первые лучи зимнего солнца пробились в маленькое заиндевевшее окошко, метель давно стихла. Они вышли из избушки. Лес вокруг был знакомой, дружелюбной рощей. Следы их вчерашних блужданий вели прямо к школьному забору.

Избушка, когда они обернулись, была уже не каменной, а старой, деревянной, полуразвалившейся лесной сторожкой, которую они все знали с детства. Дверь висела на одной петле, внутри валялся хлам.

Но они знали. Они *помнили*.

Подходя к школе, они молча остановились.
— Так… это было наяву? — спросила Алиса.
— Не знаю, — честно ответил Лёва. — Но моя стена теперь с рисунком.
Они посмотрели на него.
— Шучу, — улыбнулся он. Но в его глазах читалось: «А вдруг?»

На крыльце школы они обернулись в последний раз. Роща стояла тихая, засыпанная снегом. Никакого древнего леса. Никакой метели.
— Последняя наша общая ёлка, — сказала Вера.
— Зато какая, — прошептал Артём.

Они разошлись по домам — готовиться к выпускному, к экзаменам, к взрослой жизни. Но что-то в них изменилось навсегда. Не магическим образом, решив все их проблемы. Нет. Просто внутри каждого остался тот самый подарок — разрешение. Разрешение быть тем, кем они когда-то, в самой своей сердцевине, и были. И зеркальный шар — не на ёлке, а в глубине души — который иногда, в самые тихие моменты, может показать не отражение прошлых обид, а отсвет будущей, *их* настоящей, возможности.

А в полуразрушенной сторожке, куда через много лет забредёт компания других потерявшихся подростков, посреди мусора будет валяться старый, потускневший, но целый ёлочный шар. И если кто-то посмотрит в него, то увидит не себя, а пятерых смеющихся взрослых, которые как раз в это самое время, в разных концах страны, поднимают бокалы за Рождество и вспоминают тот самый, последний, самый волшебный лес. И улыбаются.