Рождественская сказка о крови, жизни и волчьем замысле
__
В сочельник, когда снег укутывал землю пушистым саваном, а звёзды казались ледяными осколками, двое незнакомцев заблудились в древнем лесу. Егор, высокий мужчина с тенью в глазах, шёл напролом, прижимая ладонь к старым, но не зажившим до конца рёберным шрамам — последствиям подрыва на фугасе. При каждом шаге они ныли, а иногда, в тайне от спутницы, проступала сукровица, пропитывая рубашку еле уловимым, но важным запахом — запахом свежей мужской крови и старой боли. Этот запах был его невидимым шлейфом.

Анна, хрупкая женщина с сединой в тёмных волосах, шла следом. От неё исходило иное — тёплое, глубокое, едва уловимое человеческому носу благоухание будущей жизни. Она сама ещё не знала, что носит под сердцем дитя, зачатое в мимолётной и горькой связи перед самым побегом. Но её тело уже излучало этот сигнал — тихий, но настойчивый запах материнства, нового начала.

Они встретились у края леса случайно. Решили идти вместе — так безопаснее. Но снежная буря смешала все тропы.

"Я больше не могу," прошептала Анна, опускаясь на колени. Егор обернулся, и его рана вновь дала о себе знать резкой болью. Он скрипнул зубами, чувствуя, как влага проступает сквозь ткань. И в этот миг между деревьями замелькали тени. Жёлтые точки глаз зажглись в темноте.

Но волки не напали. Они замерли, ноздри, трепетно вбирая воздух, читая невидимую летопись запахов. Вожак, матёрый седой волк с шрамом через морду, уловил главное: горькую железную ноту крови раненого самца и — поверх неё — сладковатый, богатый запах будущего потомства от самки. Его инстинктивный мозг сплел эти нити в простой и ясный сюжет: *Раненый. Но живой. Самка с жизнью внутри. Самец ещё может защищать. Их надо сберечь.*

Тихо взвизгнув, вожак сделал шаг вперёд. Стая, послушная негласному приказу, окружила людей не угрожающим кольцом, а плотным, направляющим коридором. Они мягко подталкивали их вглубь чащи, к известному лишь им убежищу.

Волчий провод привёл к пещере. Внутри было сухо. Анна в изнеможении опустилась на мох. Егор, превозмогая боль, осмотрел свой бок — пятно расширилось. Он отвернулся, чтобы не пугать её.

И тогда произошло удивительное. Молодая волчица, только в прошлом сезон принесшая первый помёт, подошла к Анне и легла рядом, положив тёплую голову ей на колени, будто инстинктивно тяготея к тому самому запаху будущего материнства. А седой вожак подошёл к Егору. Медленно, не сводя с него глаз, он лизнул воздух в направлении раны, а затем улёгся между мужчиной и входом в пещеру, принимая на себя первую линию потенциальной опасности. Его посыл был ясен: *Твоя задача — беречь её. Моя, сейчас — позволить тебе зализать раны.*

Ночь длилась вечность. Под утро Егор, стиснув зубы, разжёг огонь. Анна перевязала ему бок чистым лоскутом от своей юбки, её движения были удивительно нежны. Они молчали. Но тишина была иной — наполненной пониманием той хрупкой и важной роли, которую каждому из них отвела судьба, и которую так странно угадали и поддержали дикие звери.
И тогда, под защитой волчьего караула, они начали говорить. Егор рассказал о войне, о взрыве, о физических и душевных ранах, которые, казалось, никогда не затянутся. Анна, гладя волчицу за ухом, призналась в своём бегстве, в предательстве и в страхе перед неизвестностью, которая клубилась теперь в ней самой.

"Я думал, что после такого я только обуза. Разбитый сосуд," сказал Егор, глядя на свой перевязанный бок.

"А я боялась, что не смогу быть... безопасным домом," тихо ответила Анна, неосознанно положив руку на живот.

На третью ночь, в самую долгую ночь года, он обнял её. И это не было порывом отчаяния. Это был сознательный жест мужчины, который, чувствуя боль, выбирает быть опорой. И жест женщины, которая, неся в себе новую жизнь, доверяется этой опоре. Волки наблюдали. Седой вожак, видя, как Егор не спит, бодрствуя на страже, подошёл и лёг рядом, разделив эту вахту.

А под утро, когда они вышли к опушке, стая проводила их. Вожак снова посмотрел на Егора — на его прямую, несмотря на боль, спину. Потом на Анну — на её руку, всё так же лежащую на животе. И снова кивнул. Не только прощаясь. Благословляя. Их сюжет — раненого защитника и матери, несущей жизнь, — был, с волчьей точки зрения, правильным и законченным. Они были готовы идти дальше сами.

Говорят, в ту зиму в лесу видели, как седой волк вёл стаю мимо избушки на окраине деревни, где поселились двое. Из окна лился свет, а на подоконнике стояли деревянные игрушки, вырезанные мужчиной, чьи раны наконец-то затянулись прочными шрамами. И иногда по вечерам, когда Анна пела колыбельную будущему ребёнку, с опушки леса доносился далёкий, глубокий вой — не угрожающий, а скорее, утверждающий. Как бы говорящий: *Запах крови сменился запахом очага. Запах материнства стал явью. Сюжет завершён. Живите.*